КОНКРЕТНАЯ ЛИЧНОСТЬ
Опубликовано в журнале "ELLE"
   "У меня было больше, чем ощущение, но меньше, чем представление". Евгений Гришковец, пьеса "Одновременно".

      Он полтора часа на сцене почти беспрерывно говорит о себе, хотя не обладает идеальной дикцией. Он позволяет себе обнажаться и в прямом и в переносном смысле слова, раздеваясь на до трусов. Он честно признается перед зрителями в том, о чем люди стесняются говорить. И каждый в зале изумляется: “Ну надо же! Это прямо про меня!”

      Он в моде. За спектакль "Как я съел собаку" Гришковец получил две "Золотые маски" - "Новация" и приз прессы. Он лауреат премии "Антибукер" (пьесы "Записки русского путешественника”, “Зима"). Он кумир театральной Москвы. На его спектаклях обязательно встретишь несколько VIP-персон. Это если не считать еще пару-другую известных актеров и режиссеров, вид у которых восхищенный, но несколько недоумевающий. Один из них сказал: “Талант - это тогда, когда сидишь и думаешь “почему не я?!” Действительно, кажется, что Гришковец просто нагнулся и поднял свой жанр с асфальта. Почему никто не сделал этого раньше, непонятно. В фойе слышны тягучие фразы “вообще-то это напоминает...” Нет. Никого это не напоминает. Когда все пути-дороги в искусстве изъезжены вдоль и поперек, странно осознавать, что кто-то берет и делает нечто абсолютно свое. Обычно я с недоверием отношусь к восторженным восклицаниям по поводу модных личностей. Для таких же скептиков, как я, сообщаю: иногда модным может оказаться и что-то подлинное.

ELLE Согласны Вы, когда Ваш жанр называют публичной исповедью?

Евгений Гришковец Нет, не согласен. Я не описываю собственных поступков. Ни одного. Я даже не высказываю своих мнений. “Как я съел собаку” и “Одновременно” существуют только на территории универсального восприятия мира.

ELLE Кем Вы сами себя считаете?

Е.Г. Я не считаю себя профессиональным драматургом, хоть и написал несколько пьес. Я не считаю себя режиссером, хоть и поставил десяток спектаклей в нашем театре. И какой я актер? По ходу действия мне приходится много и интенсивно думать, какое там актерство... Когда мне давали премию “Антибукер”, меня тяготила конкретность. Вот ты - писатель. Настоящий. И тебе надо принять то, что ты настоящий писатель, а я отказываюсь, и так и не принимаю этого на себя. Нет, нет, нет. Я не хочу отвечать ни себе, ни кому-либо еще, кто я - драматург, актер, режиссер,  автор или кто-то еще. Я живу свою жизнь и все. Я не хочу соответствовать определению.

ELLE Что такое - соответствовать?

Е.Г. Вот тебя называют “Лучший драматург в этом году”. Тебе вручают премию, пресс-конференция, фотовспышки. А я должен соответствовать происходящему. Ну что, не замечать этого всего? Это уже была бы борьба с действительностью, с соответствием, а я бороться не собираюсь. Если будешь бороться, так и будешь всю жизнь бороться.

ELLE Вас пугает конкретность?

Е.Г. Я ничего не пугаюсь. Мне хочется по возможности быть интересным. Вот вы знаете свою профессию, а я свою. И каждый из нас, зная свою профессию, лучше всех понимает, что как раз она, именно твоя профессия, самая бессмысленная. Самая бессмысленная из всех. Но зачем же об этом говорить?

ELLE Возможна ли для вас такая же мера душевной распахнутости в разговоре не с залом, а с конкретным человеком?

Е.Г. Нет. Это уже будет жизнь, а не творчество! 

ELLE В жизни Вы закрытый человек?

Е.Г. Мало того, что я открытый, я еще очень зависимый человек. Я всегда первым извиняюсь в случае ссоры. Я не выношу конфликтных ситуаций. В случае, если с кем-то возникло напряжение, то прийдя домой, я тут же позвоню человеку, чтобы его снять, потому что пребывать в таком состоянии для меня очень дискомфортно.

ELLE Вам должно быть сложно, потому что наверняка после Вашего успеха возросло число желающих с Вами общаться?

Е.Г. Успех это часть жизни, и нелепо было бы говорить, что я его не замечаю. Как его можно не заметить? Это тогда будет кокетство и глупость,  и неправда. Сейчас уже накопилась усталость от чрезмерного общения, но я все равно не выставляю никаких дистанций.

ELLE Но как-то Вы свой круг общения ограничиваете?

Е.Г. Это происходит само собой. Ну вот картинка. Подъезжает большой джип, и из него выходит человек в плохом двубортном костюме и открывает дверь человеку в хорошем двубортном костюме. Я не общаюсь с такими людьми, хотя они приходят ко мне на спектакли. Я не хочу сказать, что они плохие, я не знаю. Ни я им не нужен, ни они мне. У меня есть друзья из бизнеса, но кем бы не были мои друзья, им не открывают двери машины. Они сами себе открывают, пусть даже из такого же джипа.

ELLE А поклонницы?

Е.Г. Я не нахожусь в зоне активного женского интереса. Никаких атак я не испытываю на себе. Надо отдать должное моим театральным поклонницам, они не нарушают дистанцию. Не было случаев, чтобы кто-то прорывался в гримерку.

ELLE Обычно актеры говорят “они любят не меня, а мой персонаж”. А вы и есть - персонаж. Вы же так сказать не можете?

Е.Г. Не могу, да. Я получаю много любви от зрительного зала. Это очень важно. Ведь обычно вся зрительская любовь достается артистам. Режиссер может получить только любовь актеров во время репетиций, если таковая есть, а драматургам не достается вообще ничего. Источник любви в театре - это актер, и я это на себе испытал в полной мере, когда начал сам играть. Но в моих спектаклях есть что-то такое, что не позволяет в дальнейшем пытаться преодолеть дистанцию. Такой ситуации, как у Онегина с письмом Татьяны не было, и я думаю, она поставила бы меня в серьезный тупик. Может через год что-то такое произойдет, и я вам тогда расскажу.

ELLE Создается впечатление, что у Вас при таком характере должна была в восемнадцать лет возникнуть любовь одна на всю жизнь без разрывов и расставаний?

Е.Г. Нет. Все не так. В 18 лет были кажущиеся влюбленности. Потом, когда я поступил на филологический факультет, оказавшись среди огромного количества женщин, я растерялся и в этой растерянности ушел служить на флот. А там какая может быть любовь, сам понимаете...Только вернувшись в 22 года, когда я уже был зрелым человеком, пришла   настоящая любовь.

ELLE И вот так с тех пор одна - практически идеальная?

Е.Г. Нет. Не хочу больше на эту тему. Разрывов и уходов не было, точно, а по поводу идеальности - не знаю. В этом много прекрасного, но не хочется думать, что это и называется идеальным.

ELLE Значит, у Вас не очень большой опыт общения с женщинами?

Е.Г. Я очень много общаюсь с женщинами. С небольшим количеством женщин, но очень много общаюсь. По-дружески.

ELLE Один мужчина говорил, что дружба с женщиной все равно носит определение “или было, или будет”...

Е.Г. Нет... А впрочем, черт его знает...Или Бог его знает... Я просто разговариваю, общаюсь, смеюсь. Настоящий друг, неважно какого пола, это тот, с которым можно долго сидеть и молчать. Или наоборот, говорить, очень остро попадая друг в друга, как с моим другом Ильей Лагутенко, Муммий Троллем.

ELLE Но, признайтесь, дотрагиваться-то до женщин приятнее?

Е.Г. Конечно. И поцеловаться при встрече и при прощании тоже. Но

пожимание рук между мужчинами играют тоже очень важную роль в жизни. В одну секунду, сразу, одновременно - вот как они это делают? Сухие крепкие рукопожатия это...А потом можно таких грубостей друг другу наговорить. Играть чуть ли не в подонков каких-то. Весело и совершенно безобидно. И вот тоже - в мужских объятиях при прощании есть очень много необходимого.

ELLE Ритуального?

Е.Г. Необходимого. По-моему, куда больше ритуального в целовании дамской руки или дарении ей цветов. Я долго не понимал, в чем смысл цветов. Понятно, что может быть приятно внимание, то, что ты подумал об этом, потратил деньги. А сами вот эти цветки - неужели могут доставлять удовольствие? С ними так неудобно по городу ходить. А потом, когда задумался и написал об этом, я стал по-другому к цветам относится. Я пытаюсь понять, какие у меня вызывают отклик, какие - нет. Я не люблю какие-нибудь пафосные цветы, орхидеи, к примеру. А вот тюльпаны мне нравится покупать: они сочные и скрипят. Раньше я забывал цветы, подаренные после спектакля, в гримерке или отдавал кому-нибудь, а сейчас всегда забираю с собой. После того, как я написал от имени женщины. Год назад в моей пьесе “Город” появляется впервые объемный женский персонаж. Для меня это большое событие, которое я еще не пережил и не осознал до конца.

ELLE Почему оно столь значимо для Вас?

Е.Г. Ничего себе! Написать мужчине, как говорит женщина. А потом увидеть, как живая актриса это играет! Представляете - понять, как мыслит женщина!

ELLE Да смотря какая... По-разному мы мыслим...

Е.Г. Ну уж точно не как мужчина. Смотрите, сколько случаев в кино, когда мужчины играли женщин, и удачно, и успешно, но обратного случая не было никогда. И все эти разговоры про Жорж Санд - ерунда. Все понимали, кто она такая, и только делали вид, что не догадываются.

ELLE Вы считаете, что мужчина и женщина - это разные биологические виды?

Е.Г. У меня в пьесе  муж и жена разговаривают о своих отношениях. Муж пытается ей намекнуть, что мы все равно не можем понять друг друга до конца. Он, к примеру, говорит ей: “Помнишь, когда ты была беременной и часто просила меня потрогать живот, чтобы я послушал, как он там толкается, шевелится. Я что-то восторженное говорил, а сам думал: “Господи, какой ужас!” Мне представить себе, что у меня внутри другой человек растет - это какой-то космический кошмар! А для женщины - это не просто нормально, это счастливое состояние.”

ELLE От чего Вы испытываете больший дискомфорт - от мысли “я такой, как все” или “я не такой, как все”?

Е.Г. Когда я испытываю сильное чувство любви и вдруг обнаруживаю, что есть стихи про меня, есть фильмы про меня, книги, это меня радует.            Когда я замечаю, что веду себя так же, как кто-то, то есть я совпадаю с типом, это меня огорчает.

Я же говорил, что когда я в  первый раз целовал женщину, за секунду до этого у меня мелькнула мысль: “А может, есть какой-то другой способ?”

ELLE Хочется уникальности?

Е.Г. Еще бы. Не просто хочется, а необходимо ощущать свое переживание, как уникальное. Как ужасно намекнуть мужчине, что у него типичный кризис среднего возраста. Страдание, любовь нужно переживать так, как будто это только тебе дано в дар. Или в наказание, но тоже только твое. Я поясню.

Мои страшные переживания привели меня в Москву. Я мыкался здесь около двух лет, совершенно неприкаянный. Я искал какую-то жизненную модель. Мне многие намекали: “Ну что ты, старик, многие в Москву приезжают так, как ты.” Я понимал, что мое движение в столицу совпадает с общим движением из периферии в центр. Но я всем говорил: “Не надо мне это понимать. У меня есть свои личные причины для приездов в Москву. Не надо меня типизировать.” Я готов был стоять на своем месте в строю в армии, где меня выкрикивали по порядку, а здесь - все, хватит. Помните был какой-то мультфильм, где какой-то козленок всех считал. “Он нас всех посчитал”. Так вот - не смейте меня пересчитывать.

ELLE У нас в стране Вас не с кем сравнить. Бывает, что Вас сравнивают с западными комиками, как Эдди Мерфи или Джим Керри?

Е.Г. По внешним признакам совпадения есть, в той же степени, как мой приезд в Москву с прочими приездами. Когда я играл в Лондоне, многие комики ко мне приходили и говорили, что у меня совсем иное качество. Главное - другое содержание. Они там в основном говорят о сексе и политике. “Дейли-телеграф” тогда поставил мне пять звезд за спектакль, назвав его театральным событием в Лондоне, а это не так часто  бывает в отношении их комиков.

ELLE Мне показалось, что Ваши спектакли похожи на психотерапевтический сеанс, только я до конца не определилась, кто Вы больше - врач или пациент?

Е.Г. У меня есть отклики от психотерапевтов, которые говорят, что в моих спектаклях они замечают признаки мастерски проведенного психоанализа. Сам я не вижу сходства, хотя даже в Финляндии и Германии в газетных заголовках меня называли “Доктор из России”. Все-таки это спектакль, а не терапия.

ELLE Вы легко идете на контакт с журналистами?

Е.Г. Мне нравится давать интервью, но тогда, когда вопросы мне интересны. Я отдаю себе отчет, что никакие мои ответы по поводу своих взглядов на театр, на свою работу в театре, никому ничего не объяснят и не помогут в восприятии тех спектаклей, которые я делаю и пьес, которые я пишу.

ELLE Получается Вы ко всему относитесь очень серьезно. Есть хоть что-то, к чему бы вы могли отнестись легкомысленно?

Е.Г. К собственным спектаклям, к собственным высказываниям спустя какое-то время, к собственной внешности.

ELLE То есть к результату вы относитесь легко, а к процессу серьезно?

Е.Г. Да. Можно же очень всерьез пошутить. Серьезно не значит скучно. Только та игра доставляет удовольствие, к правилам которой ты относишься очень серьезно. Посмотрите на детей. Их игра существует до тех пор, пока их хватает на то, чтобы играть по правилам. Потом они начинают вставлять “четыре-четыре, я на перерыве”, и на этом игра сразу заканчивается. А как можно относиться несерьезно к жизни, к судьбе? И потом у всех “серьезно” по-разному. У кого-то это так занудно, может быть, ужасно. У меня серьезно - это ответственно, подлинно, по-настоящему. Не фальшиво.

ELLE По Вашему выражению лица создается впечатление, что это мучительный процесс?

Е.Г. Нет. Просто я в данный момент задумался, а будет ли это все интересно читательнице журнала ELLE? У меня есть свое представление как о журнале, так и о его читательнице. Это такие чудесные женщины покупают красивый журнал, который хорошо пахнет. И вдруг внутри журнала я...Меня и прочитают-то в последнюю очередь. Что я тут буду говорить про какие-то профессиональные театральные дела? Я же понимаю, что я в виде текста проникаю к женщине в дом, прямо в будуар. Или меня купили в аэропорту, и я лечу с какой-то женщиной в самолете. Или лежу рядом на полке в купе поезда. Или лежу в стопке в каком-то косметическом салоне. Мне хочется соответствовать.

ELLE Вам кажется, что у Вас правильное представление о женском журнале?

Е.Г. Гораздо интереснее наши представления о чем-то, чем оно есть на самом деле. Реальная Англия чудесна, но не так, как мы ее любим по нашим фильмам о Шерлоке Холмсе. Когда мы покупаем книгу или журнал, мы не знаем, что там внутри. Знай мы это, не купили бы. Я хочу быть уместным в этом журнале так, как я это понимаю. Когда пришло письмо по электронной почте от вас с просьбой об интервью, Лена, моя жена, очень обрадовалась. Она сказала: “Это очень хороший журнал, пожалуйста, дай им интервью”. Наверно для журнала, название которого мне не нравится, я бы не стал давать интервью. Я не стал бы говорить, не зная, где это выйдет. Я однажды давал интервью в одно издание, и мне нравился текст, который вышел, но там я был рядом с рекламой клуба “Распутин”. По этой рекламе понятно, что это за заведение. Мне рядом находится неприятно. Это безответственно перед моими зрителями. Я ничего не имею против существования этого клуба, но не хочу находиться рядом с ним на одной странице.

ELLE Это что-то вроде брезгливости?

Е.Г. Нет, не брезгливости, а очень острого ощущения контекста. Если бы я был известным киноартистом, отслеживать контекст было бы сложно. А я играю спектакли на маленькой сцене и нахожусь сугубо на своем пути.

ELLE Вас воспринимает западный зритель, несмотря на то, что Вы играете с переводчиком. Вы носитель русской культуры или универсальной?

Е.Г. Русской, а потому универсальной. Один и тот же предмет культуры может восприниматься совершенно противоположно. Я поясню. Если в оркестре чудесно звучит русская балалайка, она приобретает характер универсальной культуры, оставаясь русским музыкальным инструментом. А другая ситуация, когда турист покупает балалайку на Арбате. Он ее покупает у человека, который не умеет играть и не для того, чтобы на ней играть. И тогда это уже не культура, а фигня какая-то. Или пример сложнее. Когда турист столь же формально везет из России матрешку наряду с самоваром и лаптями, а дома его трехлетняя дочка вдруг радуется такой удивительной игрушке. И в этот момент матрешка превращается в универсальное культурное явление.

ELLE У Вас даже есть зарубежные мастер-классы?

Е.Г. Сначала в Финляндии, а сейчас в Германии появились зачатки метода работы - того, как можно рассказывать свою историю как универсальную. У меня в группе были режиссеры, художники, театроведы и пара артистов. И я рассказывал им, как нужно рассказывать свою собственную историю как универсальную, оставаясь на уровне деталей.

Я им приводил такой пример: вот вы рассказываете про автобус, который помните с детства. Если вы скажете, какой у него был точный маршрут, по каким улицам он ходил, какого он был цвета - все. Вы убираете универсальность и настаиваете на своем. И это уже не предмет искусства, это предмет личного дневника. А если вы скажете, что автобус был большой, что у него двери шипели, когда открывались, и у него был какой-то запах... Если вы скажете, какой именно был запах, то ясно, что у швейцарца и у парня из Казани - у них пахло в автобусах по-разному. Но если сказать, что запах был особый и что этому парню давали держать билетик, когда он был маленький, и это была его работа: держать билетик, - все, это универсальная история. И еще - надо убирать все оппозиции, всех уровней.

ELLE Уточните, что вы понимаете под оппозицией?

Е.Г. Американцы мне как-то задали вопрос, как мне удалось обойти театральную систему, которую они наблюдают в нашей стране. Я говорю: “Никогда я не обходил систему. Если бы я ее обходил, я всю жизнь ходил бы вокруг нее. Если бы я с ней боролся, то боролся бы до сих пор. Я живу своей жизнью. Я не знал про эту систему, чтобы с ней бороться или ее обходить. Я нахожусь на территории художественного высказывания - это моя территория. Отсутствие протеста и в жизни, и в творчестве очень способствовала моему вхождению на театральную карту. Смотрите, почему. Это отсутствие не только протеста, но и оппозиции - оппозиции времени, театральным системам, даже мнениям - я ведь толком и мнения никакого не высказываю. Поэтому меня, как театрального деятеля принимают за своего и очень молодые, и пожилые люди, и никто не видит во мне никакого для себя подвоха.

ELLE Как Вам удалось ни разу не вступить в какое-нибудь противостояние, хотя бы эстетическое?

Е.Г. А для меня никогда не существовало оппозиций. Я родился в таком городе, где не было театра, с которым мне нужно было бы бороться. То есть я изначально был настроен позитивно. У меня не было контркультурного начала, потому что не было культуры, которую нужно было бы преодолевать. То есть я по сути был постмодернистом, но ни с чем не боролся - я просто создавал себе жизненное пространство.

ELLE Оно должно было дисгармонировать с теми, кто более пессимистично воспринимает жизнь...

Е.Г. Что такое современная чернуха? Это на самом деле не чернуха, а демонстрация того, что авторы этих произведений не умеют жить в сегодняшнем дне. Они питаются теми обидами и теми ранами, которое им нанесло государство. Жить в состоянии обиды легче. Обижаешься и обижаешься, и делаешь такое обидное искусство, если это можно называть искусством. А я не хочу так. Я делаю эти счастливые спектакли - в них много счастья. Я создавал их в состоянии абсолютно несчастном - в состоянии абсолютной безденежности,  неустроенности и главное - бесперспективности. Причем я полагал, что так и будет. Я живу вне обиды. По человечески я могу огорчиться или раздосадоваться. Меня можно оскорбить или обидеть, но я очень быстро с этим справлюсь. Главное - жить без обиды на что-то.

ELLE Вы долгое время были главным режиссером театра в Кемерово. Такое ощущение, что вам не очень органично быть лидером?

Е.Г. Не органично, а тем не менее долго им был. Я все время пытался своим актером объяснять, что мне не доставляет удовольствия на чем-то настаивать. Хотя...В руководстве коллективом есть свой кайф, конечно. Ты всегда живешь быстрее, ты предлагаешь свою игру, а потому мыслишь с опережением. Часто бывает, что люди, почувствовав вкус лидерства, не могут с ним расстаться. Я расстался легко, и вот почему. Ты все время что-то объясняешь, объясняешь, и тем самым врешь.

ELLE Прямо классическое - мысль изреченная есть ложь?

Е.Г. Да, только это не вранье, а компромиссное толкование жизненно важной для тебя идеи. То чем ты живешь, ты должен переводить на язык, понятный актерам, администраторам. Когда я стал работать один, я вздохнул спокойно, потому что никому ничего не надо было объяснять. Я почувствовал внутренний прорыв. Мы в Кемерово из студийной группы  стали довольно известным театром и не беспокоились о том, что нужно набирать студентов, заниматься прочей ерундой - все, мы были уже режиссеры и актеры. И когда я предложил такое существование, к которому тогда только подбирался - как в "Собаке”, - для них это было, во-первых, радикально, а во-вторых - неприемлемо. Они уже не хотели трудиться, они все свесили на режиссера, как любые нормальные артисты. И при этом уже не могли производить даже того продукта, который делали до этого. И тогда я уехал. И появился мой первый моноспектакь.

ELLE Вы провоцируете своим творчеством графоманов?

Е.Г. Бывают сильные атаки со стороны людей, которые прибегают после спектакля и чуть не со слезами на глазах рассказывают аналогичные истории из своей жизни, полагая, что мне это будет полезно. Это тяжело выдержать. Невыносимо. Ну что делать - я сижу слушаю. Слава Богу, это не так часто бывает. Ведь, сами, наверно, знаете, как бывает ужасно, когда кто-нибудь говорит: “Слушай, я тебе сейчас сон свой расскажу.” Бывает, что приносят рукописи со своими подробными воспоминаниями. Они не очень понимают, что у меня-то нет воспоминаний. У меня конкретные детали, потому публика их себе и присваивает. А графоманов - нет, не провоцирую. Они идут к тем, кто может их рукопись куда-то пристроить. Ясно, что это не ко мне.

ELLE У Вас непростые отношения с жизнью?

Е.Г. Я не могу сказать, что я люблю жизнь, но я ее очень сильно чувствую. Нахожусь в состоянии постоянного удивления перед ней. Это даже не художественная позиция, а способ существования.

ELLE Мне казалось, если сильно чувствуешь, значит уже любишь...

Е.Г. Здесь нет противопоставления. Я стараюсь подобрать нужное слово. Вот я очень сильно люблю мою маму. Она очень сложный человек, и я мог бы сказать, что я ее сильно чувствую, но я не говорю этого, а говорю, что я ее люблю, потому что это живой и конкретный человек, и моя мама. Ее я люблю. А про жизнь я говорю, что я ее чувствую.

ELLE Иногда кажется, что у Вас монашеское сознание?

Е.Г. Когда мне бывает очень сильно плохо, а это было у меня два раза, я начинаю думать о монастыре, как о выходе. Я понимаю, что я никогда не смог бы, но думаю, как им там, наверно, здорово. Мне в Киеве кришнаиты принесли еды, над которой восемь часов молились и сказали, что я светлая личность.

ELLE Особая была еда?

Е.Г. Какая-то пыльца там, орешки, чернослив.

ELLE И как,  ощущалось то, что над этим восемь часов молились?

Е.Г. Нет, я ничего такого не почувствовал. Просто вкусные штучки и приятно, что такое внимание. Я попытался что-то такое почувствовать, понял, что ничего не почувствую, просто съел и все.

ELLE Вы обычно говорите о Москве, как о любовнице - скучаю по ней, устаю от нее. Возможен ли для Вас “брак” с ней, в смысле - окончательный переезд?

Е.Г. В обозримом будущем - нет. Я не могу, конечно, зарекаться. Но переезд, как в случае с женитьбой, требует полной переделки своего способа существования. У меня и так немного свободы, а здесь ее вообще не будет. Я приехал в Калининград без причины. Там не было ни работы, ни родителей, ни родственников. В Москву я приезжаю по каким-то причинам. Как только едешь куда-то по причинам, эти причины не оставят тебе никакого воздуха.

У меня условия жизни в Калининграде, которые мне понятны. Там есть море, в двадцати пяти километрах от дома, там есть чудесный немецкий квартал, там есть яблони цветущие, есть воздух морской. Дом, в котором я живу, я без всяких сомнений называю домом. А квартира в девятиэтажке в Кузьминках я никогда домом для меня не будет.

У меня в Калининграде соседка, которая видела по телевизору, как мне вручали награду, возьмет да иногда подарит мне банку домашнего компота или соленых огурцов. Это очень греет. И телефон там не надрывается. Мне иногда туда звонят и говорят - “приходи туда-то”, а я отвечаю - “я в Калининграде”, и это нормальная причина не прийти. А если я в Москве отключу телефон и никуда не буду ходить, это будет ненормально.

ELLE Вы сами говорили, что у всех своя норма?

Е.Г. Есть какие-то стандарты времени. Я знаю много художников пожилых, у которых нет телевизора. Они по-своему симпатичные люди, но выпавшие из жизни. Можно выбирать какой угодно способ жизни, но когда человек с гордостью говорит, что у него нет телевизора и что он даже новости не смотрит может, в этом даже есть какой-то свой поступок, но это ненормально.

Если ты в Москве отключишь все телефоны, заперся, закрылся и тем самым настаиваешь на какой-то своей границе, это уже поступок. Это борьба. Когда с чем-то борешься, жизнь становится невыносимой.

ELLE Тяготит избыток общения?

Е.Г. Я очень люблю общение. Если бы еще год назад мне кто-то сказал, что от него можно так уставать! Я бы не поверил, клянусь. В Москве нужно уметь общаться формально. Не умею держать дистанцию и не хочу учиться. Я вижу эти навыки в коллегах, и мне они не нравятся. Я не  хочу приобретать свои собственные подобные навыки.

ELLE Для вас очень важно понятие дома?

Е.Г. Я испытываю острый дефицит того, что мало нахожусь дома  и не имею возможности быть одному. Не где-то в гостинице, а один в том доме, где ты все сам сделал.

ELLE Вам в Москве трудно жить вне дома? Вам чужое пространство мешает?

Е.Г. Да. Проникновение домой к человеку происходит вначале незаметно, когда это ты делаешь часто, а потом становится для меня все более и более болезненно. Ты приходишь туда, где человеком все сделано так, как он хотел, или тебе кажется, что так как он хотел. А с тобой это все больше и больше не совпадает. Вот почему я люблю встречаться на нейтральной территории. Нейтральное, которое как бы ничье, ни к чему не обязывает.

ELLE Вы не можете просто не обращать на это внимание?

Е.Г. Я вижу все слишком конкретно. Я не люблю метафор. Когда я слышу метафору, для меня она состоит из тех слов, из которых состоит. Я вижу квартиру человека такой, какая она есть, а не такой, какой она хочет выглядеть. И не могу абстрагироваться. Из жизни эти мелочи переходят на сцену.

ELLE Проиграв спектакль, Вы от них избавляетесь?

Е.Г. Нет, это все равно все продолжает жить внутри меня.

ELLE То есть  существует куча вещей, которые Вам мешают жить. Никому не мешают, а вам мешают?

Е.Г. Они просто бросаются мне в глаза. Примерно как моя аллергия на кошек - как только у меня началась аллергия на кошачью шерсть, так я везде стал замечать кошек. Я никогда не думал, что кошек так много. Так и со всем остальным. Я замечаю все мелочи, они никуда из меня не уходят, и накапливается усталость. Ее все больше и больше.

ELLE Вот она, плата за гений...

Е.Г. Спасибо...

                                                                                           Марина Розанова.

 
   Выход  
Fashion style Shopping. Shopping & Fashion news. . зайти на этот сайт . Подробная информация маска для лица для проблемной кожи тут. Нефритовые яйца интимные источник.|Kylie Cosmetics